Сообщество Через Радиум

Он слышит всплеск за спиной, а затем и возмущенные вскрики — неизвестно, что все таки побудило зайти его в воду, но это и не так важно — важно то, что Леблан чувствует глупое превосходство. О, да, он может стоять в ледяной воде и наслаждаться ею. Удовольствие, которого лишены живые.
— Надеюсь, ты готов сражаться голым, если кто-нибудь решит украсть твои вещи.

Когда Туки говорит о еде, он его не поправляет, но вид принимает насупленный. Возможно, он поторопился с выводами о превосходстве нежити над живыми. Как же он скучал по еде! Даже по самой дешевой и простой, которую подают в посредственных тавернах; а уж за вкусные ребра он готов был продать собственное бессмертие. Какой смысл в вечной жизни, если не можешь насладиться вкусной едой?
Впрочем, он мог бы попробовать жевать пищу, не глотая ее... Стоило попробовать. Когда-нибудь. В одиночестве.

— Мошенничать или играть в карты? — задумчиво интересуется он, пытаясь оттереть пятно с плаща. Задача сложная для того, кто ни разу в жизни ничего не стирал, — И что за... пять пальцев?

Тео, уже чувствуя подвох в вопросе ящера, выпрямляется, на секунду отрываясь от плаща, чем и пользуется Туки. Его шепот звучит заговорщически, будто тот делится важной тайной.
Смысл вопроса доходит не сразу. Но когда доходит — он с трудом удерживает свою челюсть от падения.
— Как низко пали нынешние маги, если про них ходят такие слухи? — мертвым голосом отвечает он спустя короткую паузу. Затем машет головой, словно пытаясь забыть услышанное, — Подобные утехи ожидали бы пустившего такой слух, — ворчит он, но затем вздыхает, — Но глупо было бы отрицать, что мы не используем определенные... преимущества, которые дает магия. Я помню одну женщину, которая могла.., — он осекается. Его взгляд как раз скользнул ниже по Туки, прямо к его промежности.
— Серьезно, два? — в голосе звучит удивление, смешанное с неприкрытой завистью. Вот так всегда. Пока одни тонут, другие изнывают от жажды.

С банными процедурами действительно стоило закончить — не потому, что у талвари зуб на зуб не попадает от холода — он беспокоился больше о состоянии своего тела. Смирившись, что полностью привести в порядок плащ не получится, Теодор выходит из воды, на ходу выжимая тряпку.
— Обойдусь, — бросает он.

Харчевня, в которую они прибывают, оказывается приличным — если такое слово можно применить к трущобам — местом, чего не скажешь о посетителях. Несколько подозрительных личностей сразу же кидают недружелюбные взгляды в их сторону, особенно задерживаясь на Туки. Теодору оставалось надеяться, что "легендарный аферист" не успел примелькаться со своими трюками.
— Действуй, босс, у меня нет ни гроша, — косит он в сторону талвари, отмечая подозрительный взгляд бармена.

Ну, разумеется, семья маркизов оказалась недружелюбной к своему отпрыску. Кто бы радовался такому подарочку в виде мятежника. Туки слушает внимательно и на морде видно сочувствие. Он прекрасно знал, каково это, быть нелюбимым ребенком. И именно поэтому идея обворовать именно родовое гнездо Леблан отзывается большим энтузиазмом, чем раньше. Маленькая месть нелюбимым родственникам — дело чести.
— Шестьдесят на… Ты просто чудо, Тедди, ты знаешь? Знай, ты — чудо!
Туки аж подпрыгивает, переминаясь с лапы на лапу от возбуждения. Условия более чем честные, точно равноценны вкладу, который каждый из них внесет в ограбление. При упоминании страха, ящер медленно кивает, он правда боялся Радиума, вернее того яда, что неумолимо отравлял жизнь каждого человека и каждого талвари.
— Мы, конечно, удивительно красивы, умны и всё такое прочее, но коростой покрываемся только в путь. Есть у меня знакомый боцман у Искателей, весь корочкой оброс, иу, — он кривит морду и фыркает, начиная неосознанно почесываться от нервов. Пожалуй, больше всего Туки боялся потерять свои красивые блестящие чешуечки.
Он смотрит на Тео неприлично долго, любуется не столько обнаженным телом, сколько ощущением счастья, какое ему чудилось в чужих глазах и расправленных гордо плечах. Сероватая мертвенная кожа румянилась в лучах закатного солнца и выглядела почти здоровой и было что-то такое в выражении его лица. Теплое, мягкое. Светлое. Так Тео смотрел на цветок.
Ну нет, совсем не дело говорит вот так, перекрикиваясь с берега. Туки сгреб вещи в охапку да запрятал их под ближайший валун. За тряпье Леблана он не волновался, — даже нищий бы на это добро не позарился, — зато тщательно сныкал набор профессионального вора и принялся раздеваться и сам. Тоже догола. Как и Тео, он не выглядит нисколько смущенным. Вот была бы здесь Бини, тогда да, он постеснялся бы. О своем решении смыть амбре голубиного логова Туки жалеет почти сразу, как его лапа касается воды. Прохладные волны лижут стопы и, попискивая и причитая «холодно-холодно-холодно!» Туки заходит в море. Вода уже остывает и теплой может показаться только мертвецу вроде Тео, но спустя минуту-другую талвари уже не стучит зубами от холода — привыкает.
— У меня найдется пара монет на комнату в харчевне, может, даже сможем перекусить да выпить на сдачу. Там вкуснейшие ребрышки и неплохой эль и… — заходя поглубже в воду, Туки мечтательно рассказывает, едва не захлебываясь слюнями. С утра во рту не крошки. О том, что Тедди есть и пить не может, он как-то забыл. — И игроки в карты да в пять пальцев там отродясь слабые. Хочешь научу настоящему искусству? Такому ни в одной коллегии, ни в одном институте и книжке не узнаешь! А к жизни станешь более приспособленным.
Кандалы ритмично звякают друг о друга, в такт ходьбе.
— Кстати, на счет Коллегии. Ты вроде говорил, что всё правда, что о магах говорят. Прям всё-всё? — пытливо спрашивает ящер, хватаясь пальцами за свободный край грязного плаща и мягко подтягивая к себе и саму ткань, и держащего её Тео. Когда между лицами остается совсем маленькое расстояние, Туки склоняется к чужому уху и шепчет, с трудом сдерживая смех:
— Я слышал, что маги балуются секс-игрушками из крови и суют их друг в друга утехи для. Это правда? — не выдержав, он смеется и отстраняется, желая посмотреть, как удивленно вытянется лицо Тео. — Про магов слишком много грязных слухов и ты знаешь далеко не все. Давай уже потру тебе спину, и мы с банными процедурами закончим. Тут чертовски холодно!
Ящер задумчиво щелкает зубами, будто хочет сказать что-то еще, но в последний момент передумал. Не хотелось напоминать, что трупы могут разбухать от излишка жидкости и о долгих купаниях можно забыть.

За пятнадцать лет поменялось очень многое — впрочем, чего стоило ожидать?
Разрешение на передвижение стало неожиданностью. Из разговоров с Рейглом он мог понять, что отношение к нежити... усложнилось, но услышанное озадачивало. Похоже, новый король решил поставить точку в вопросе с нежитью.
При упоминании Института его рука дергается — машинально, сама собой. Он лучше умрет еще раз, чем окажется там снова. В идее Туки была здравая мысль: может быть, стоит изуродовать себя, чтобы было меньше шансов попасться?
Мысль застревает в голове, и он решает обдумать ее позже.
— Отвратительно, — морщится он, — Быть зверушкой у собственной семьи, — но, пожалуй, все еще лучше чем у Института, — А с моей семьей у меня... Не самые лучшие отношения, — он ненадолго замолкает, погружаясь в воспоминания. Когда он вновь начинает говорить, голос звучит почти обиженно, — Я не хотел в коллегию. Слышал все эти страшилки про коллегию, которыми родителей пугают своих детей? Это все правда. Или почти. Младенцев мы все-таки не ели, — впервые он с кем-то говорит об этом открыто: у него никогда не было того, кому можно было рассказать и не вызвать презрительных взгляд. Все его окружение состояло из коллегии, — Это был не мой выбор. Так что... у моей семьи остался должок.
Его глаза наполняются мрачной решительностью, но вскоре ее сменяет огонек веселья.
— И разве ты забыл? Моя жена и дети трагически умерли.

Его внимание привлекает щелчок замка. Не верящим взглядом он смотрит, как браслет размыкается, освобождая руку.
Невозможно поверить, что этот день настал спустя долгих пятнадцать лет.
— Я.., — итак, все, что ему нужно, это сказать волшебное слово. Не так уж и сложно. Но почему-то он все равно мнется, собираясь с силами, — Спасибо, — наконец говорит он, чувствуя себе нелепо. Чтобы избавиться от неловкости, он быстро продолжает, — Можешь не сомневаться: ограбление возместит тебе все неудобства, — если, конечно, его семья неожиданно не разорилась, — Я даже соглашусь на шестьдесят на сорок. Но это мое последнее слово.
Сегодняшний день стал лучшим за последние годы — ему не верится в собственное счастье, и даже легкость в запястье ощущается чужой.
Он встает, расправляя плечи, и с легкой ухмылкой смотрит на талвари.
— Ах, ты боишься. Не думаю, что от одного раза ты покроешься струпьями. К тому же, разве талвари болеют?
У него было не так много познаний касательно ящеров, но он помнил, что костяной чумой они точно не болеют. Возможно, и вовсе ничем не болеют.
Поддразнивание Туки его вовсе не останавливает — он скидывает на песок плащ, оставаясь в простой институтской робе.
— Можешь смотреть. В качестве щедрого жеста я даже не буду брать плату.
Он продолжает раздеваться, не чувствуя и капли стыда. Когда-то он гордился своей внешностью — когда не был еще мертв — а затем Институт выжег любые намеки на смущение. Теперь он и сам относился к собственному телу как к объекту.
Когда на нем остается только нижнее белье, он на секунду задумывается. Но, решив, что сушить еще и его ему не хочется, избавляется и от него.

Леблан поднимает грязный плащ, состояние которого оставляло желать лучшего, и вместе с ним заходит в воду.
Ощущение воды на коже, почти забытое, кажется блаженством.
— Ты многое теряешь, Радиум сегодня теплый, — он жмурится, смотря на заходящее солнце, и только затем до него доходит, — Ах. Да.
От опьяняющего чувства счастья легко забыть, что ты мертв.
— Итак, что на самом деле привело тебя в трущобы? Прятался от коллекторов? — хотя история его действительно интересовала, куда больше его волновала практическая сторона вопроса, — Можешь не откровенничать — я спрашиваю, потому что хотел узнать, есть ли у тебя где переночевать.
Он оборачивается, кидая на Туки испытующий взгляд.
— Ты ведь не откажешь своему товарищу в приюте?